To my beloved man — my brother Alex
«I think what we’re seeking is an experience of being alive.» ©

«Если долго смотреть ввысь на Млечный Путь и россыпь созвездий, начинает немного кружиться голова и уже кажется, что ночное бескрайнее Небо само смотрит на тебя, перевоплощаясь из Вселенной в точку. Ты же в свою очередь становишься целым Миром из точки и легко вмещаешь в себя всё: пространство, время и то, что вне…», — такие странные мысли витали в моём расслабляющемся уме в те моменты, когда тёплые волны Атлантики подбегали совсем близко к моим обнаженным ступням. Ноги тоже отдыхали, работая только на рассвете во время исполнения йогических асан. Вода и песок острова постепенно стирали память о каблуках, кедах и педалях автомобиля — моих постоянных спутниках в повседневной жизни. Так уж сложилось, что на побережье этого песчаного обрывка суши неправильной формы, раскинувшегося рядом с побережьем Северной Каролины, никто не ходит в обуви. Даже пляжные тапочки кажутся совершенно ненужной частью гардероба. Ночное небо Хаттераса неспроста навевало на меня почти медитативную растворённость: такие прекрасные звёзды мне повезло наблюдать лишь однажды — высоко в Гималаях во время поездки в Дарамсалу несколько лет назад. И почему в Москве за звёздами нужно идти в Планетарий? Одно лишь наблюдение за звёздным небом способно гарантировать мне прекрасный отпуск, и вряд ли когда-то будет иначе.

Те, кто, как и я, являются частью этого вечно спешащего Мира, легко поймут меня. Когда живёшь день за днём по графику, планируешь выходные и встречи с друзьями за недели и месяцы, то начинаешь бесконечно ценить эти моменты счастья. Моменты, когда есть лишь Ты и Мир. И больше ничего. Только в такие минуты и можно познать свою истинную природу и почувствовать себя по-настоящему живым. Говоря это, я подразумеваю, что мы способны воспринимать окружающий Мир и себя внутри него как нечто неразрывное и безусловное как раз тогда, когда перестаем оценивать ход событий, задавать вопросы и получать ответы и просто пребываем в тишине. Конечно, эти прекрасные мгновения остаются с нами навсегда, и хранятся в памяти где-то между первыми стихами, заученными наизусть, и воспоминаниями о том шоке и безмерной радости, которые возникают, когда впервые видишь настоящие горы или море. Если во время таких вот каникул повезёт встретить интересного человека, это знакомство (каким бы кратким оно ни было) тоже врезается в память навеки. Об одной такой встрече я и хочу рассказать.

Наверное, никто из нас никогда и не узнал бы о Хаттерасе, если бы знакомая моего брата, профессора американского университета, случайно не упомянула об этой Мекке сёрферов в разговоре с ним несколько лет назад. Нога русского туриста ступает сюда лишь в исключительных случаях. Лишь редкие студенты российских ВУЗов заглядывают сюда летом, работая по программе Work & Travel. Подавляющее большинство отдыхающих — жители восточного побережья США и канадцы. Видимо, так сложилось: люди год за годом приезжают в полюбившиеся места и рассказывают близким об этом. Остров, таким образом, стал практически двуязычным, в ходу оба языка: основной английский и французский. Брат с семьёй стал приезжать на Атлантику каждый год и научился сёрфить, получая так свою долю радости жизни. Размышляя о перспективах поездки в США около года назад, я представляла это себе совсем иначе. Планов приехать отдыхать на побережье просто не было. Отпуск должен был быть исключительно автомобильно-познавательным. Думала, что мы съездим в Бостон, Чикаго, на Ниагарский водопад… В итоге из первоначальных планов остались только Нью-Йорк и Вашингтон. Неожиданно весной, перед самой покупкой билетов, брат предложил: «А, давайте, съездим все вместе на Хаттерас!». Я подумала и согласилась, решив пожертвовать достопримечательностями в пользу бесценного времени, проведённого рядом с любимыми людьми.

Так я оказалась на этом острове-пустыне. Кроме кустистого колючего растения с говорящим названием «морской овёс» на нём практически ничего не растет. Главной достопримечательностью можно, пожалуй, назвать старинный маяк, который перенесли на 500 метров дальше от моря около десяти лет назад и превратили в музей. Есть, однако, там то уникальное, ради чего и приезжают все отдыхающие, — сама Атлантика, кристально чистая на побережье, тёплая, как парное молоко, населённая дельфинами и пеликанами, моллюсками и невероятными рыбами.

Получается, что дни «ничегонеделания» пролетают так, что не успеешь и глазом моргнуть: все похожи друг на друга как две капли воды. Я вставала ранним-ранним утром, встречала рассвет на песчаном пустынном пляже, торжественно отжималась в Сурья Намаскар раз 15, радуясь, что день уже прошёл не зря. Днём океан манил к себе — то обволакивал теплым и нежным течением, то пытался драться, сбивая с ног мощными ударами двухметровых волн, вызывавших неподдельное восхищение американо-канадских сёрферов. Мы исходили босыми ногами добрую часть песчаной косы, залезли на маяк, танцевали вокруг запуганных крабов-малышей по ночам под мириадами звёзд, читали книги и готовили отличную еду. Всё шло своим чередом. Несколько килограммов отполированных солёной водой до блеска ракушек, поселившихся в безразмерном чемодане, остались бы главным напоминанием о поездке на остров везения, если бы… Если бы мы не познакомились с ним. С виртуозом.

Так я назвала про себя этого мальчика. Чистое создание с поющей душой и глубокими глазами, излучающими свет и радость. В первый раз я увидела его на пляже. Точнее услышала. В один из многих часов отдыха мы просто сидели рядом с братиком, слушали шум океана и всматривались вдаль, — туда, где стаи дельфинов рассекали высоченные волны. Неожиданно я отвлеклась от очередного погружения в окружающий Мир оттого, что заметила: шум волн почему-то звенит перебором гитары. Сначала я думала, что мне просто кажется или я сплю… Он сидел сзади нас, наверное метрах в пяти-семи. Высокий, худенький паренёк в широкополой шляпе и высоких сапогах (наверное, как раз такие и носили на Диком Западе). Длинные светлые волосы развевались на ветру. В руках он держал красивую лакированную шестиструнку и пел — пел так, что я не смогла уже отвернуться. Заметив, что мы отвлеклись, он неожиданно замолчал и смущённо пожал плечами. Отодвинув инструмент в сторону, он встал, и подошел к нам:
— Hi! Sorry if I disturb you!
— No problem! — ответили мы с Сашей хором.
Он спокойно вернулся на своё место, взял гитару и запел снова.

Вечером того же дня, мы вышли на террасу своего деревянного домика «на курьих ножках». Кресла-качалки манили своим уютом. Из-за стенки соседней террасы неожиданно зазвучал ряд стройных аккордов. Незнакомец в шляпе с гитарой оказался нашим соседом.

Этот вечер я не забуду никогда. Он пел. Перебирал горы исписанных аккордами и текстами помятых листов, понижал и повышал голос, то аккуратно тянул струны в переборе, то неистово гремел боем. Он пел о путешественниках, «нашедших радость в чужом краю», о той самой настоящей бесконечной Любви, которая «не ищет своего и никогда не перестаёт», о принцессах и разбойниках, о дружбе, о Войне и Мире… В глазах потемнело, я давилась от слез нахлынувших и ударивших куда-то в область горла. В голове бешеной каруселью крутились песни, которые мы поём с другом детства летом у костра, лирические песни, которые писала для меня моя первая любовь, стихи Бродского и Ахматовой, исполняемые мной в разные моменты этой жизни, глубокие и трагичные произведения моего знакомого. Я чувствовала безраздельное, бесконечное счастье, граничащее с эйфорией. Как? Почему? Откуда этот парнишка из американской глубинки мог знать, что мне по-настоящему дорого в этот день и всегда? Как всё так совпало, что на огромной планете Земля встретились люди, совершенно разные, но в то же время объединённые каким-то общим душевным порывом?

Когда он закончил исполнять песню Леонарда Коэна «Аллилуйя», я не выдержала и начала аплодировать ему. Голос за стенкой сдавленно и смущенно произнес почти шепотом: «Thank you!». Концерт закончился, и я, почти шатаясь, поднялась с хлипкой деревянной качалки и заглянула за перегородку:
— Hi! I’m Nadya. Thank you so much! Your songs really touched my heart. You’re outstanding!!!
— Oh… Not really… I have to practice now. Sorry for that! I’m Blaine, nice to meet you!
Так мы познакомились. Блэйн рассказал нам, что ему 18 лет. Что он из Оклахомы и видит океан впервые в жизни. Что он тренируется для конкурса и поэтому вот так поёт здесь весь свой репертуар. Оставалось каких-то пара дней на Хаттарасе… Что делать? Встречи, видимо, случаются для расставаний. Так устроен этот Мир. Что-то приходит, живёт и уходит, просто растаяв, или же, наоборот, оставив глубокий, неизгладимый след. Конечно, мы не могли увезти его музыку с собой в Россию. Она принадлежит ему и его стране. Мы лишь могли прикоснуться к ней на краткое мгновение и по-настоящему оценить.

В оставшееся время остров звучал его мелодиями. Хаттерас весь словно пропитался ими, наряду с криком птиц, скрипом песка и шумом волн. Виртуоз часами тренировался на террасе. Мы не могли ему подпевать, не могли исполнить что-то своё… Но у нас было, чем его отблагодарить. Слушая пение его души, моя дочь нарисовала портрет Блэйна. Карандашный скетч, выразивший все особенности его позы, движений рук и стремления сердца. Он получился у неё романтическим героем книги Владислава Крапивина. С одной лишь разницей. Он не говорил по-русски, никогда не пересекал океан и не видел фантастических Миров, созданных нашим лучшим писателем специально для детей.

— Oh, guys… It’s awesome! Thank you… — его глаза засияли от радости, когда Соня вручила ему готовый рисунок.

Мы прощались с Хаттерасом ранним утром. Блэйн, видимо, ещё спал, отсыпаясь после очередных ночных трудов над инструментом. Последнее, что стоит у меня в глазах, — лист, вырванный из японского блокнота, и криво написанные в спешке сониной рукой английские слова: «Dear Blaine, thank you once again. Be happy forever».

(Visited 103 times, 1 visits today)
0