Недавно Никита Замеховский-Мегалокарди, один из лучших сёрферов нашего времени и автор культового сборника «Сёрф-сказки», выпустил новую книгу «Сёрфинг. Свобода быть собой». Глеб Шулишов, основатель FutureForMe, поговорил с Никитой о том, что меняется в России и в мире, почему люди ищут счастье не в том месте, и, конечно, о литературе и сёрфинге.

Можно смотреть интервью в записи (бесценные 30 минут!), а для тех, кто предпочитает размышлять над прочитанным, мы подготовили текстовую версию.

 


Глеб Шулишов (Г.Ш.): Говорят, что не видно, как свои дети вырастают, но можно увидеть, как растут другие, потому что ты с с ними встречаешься «налётами». А ты в России бываешь «налётами».

Никита Замеховский-Мегалокарди (Н.З.-М.): Растёт ли младенец по имени Россия?

Г.Ш.: Ну, когда ты тут живёшь постоянно, то, может быть, не видишь каких-то изменений. А что ты замечаешь, когда приезжаешь?

Н.З.-М.: Во-первых, меня раньше останавливали на улице милиционеры. Это потому что я смуглый, у меня нос. Но, видимо, сейчас количество смуглых с носами в Москве настолько велико, что они смотрят сквозь меня в буквальном смысле. Это даже как-то задевает. Ну это так, шутки ради. А вообще, город, конечно, безумно изменился. Мне в нём приятнее. Если в 2000-м году я приезжал как гастарбайтер в прямом смысле слова — я работал в Экспоцентре монтажником в течение пяти месяцев, — то сейчас я здесь с другой миссией. Изменился город, безусловно. И мне кажется — я не знаю, с чем это связано, — что люди стали как-то открытее. Мне кажется, раньше не было видно молодёжи — вот нашего возраста. Я имею в виду не гопников, а молодую активность. Она вся была прижата кирпичом добывания денег и попыток пробраться на верх социальной лестницы. А сейчас этого нет. Мне так кажется, потому что я вижу в молодых людях интерес к тому, что сюда привожу, — а ведь это не только сёрфинг, это ещё и литература всё-таки. Это отрадно. Если раньше я приезжал сюда вынужденно, то сейчас с делаю это с удовольствием. Но это не только Москва. Это и Питер, и Новосибирск, где я недавно был.

Г.Ш.: Ты издаёшь печатное слово — то, что можно прочитать глазами на бумаге. Но существовал такой подкаст «Разговор на лайнапе» [автор Станислав Сушенков — прим. ред.], и в нём пара твоих аудио-рассказов: «Вовка» и «На солнечной стороне волны», который сейчас в книге «Сёрф-сказки» называется «Риф и волна». Я, как человек, который прослушал «На солнечной стороне волны» больше тысячи раз — я не шучу — могу сказать, что он очень со мной резонировал. Я почти целый год слушал его каждый день. А вопрос такой: есть ли у тебя в планах делать подкасты или аудио-книги?

Н.З.-М.: «Сёрф-сказки» есть в аудио-формате [на странице книги на сайте издательства — прим. ред.]. Я так себе пользователь интернетом, но мне кажется, что если вбить в поисковике «аудио сёрф-сказки», то они найдутся. Я их все начитывал.

Г.Ш.: А не хочешь сделать аудио-версию новой книги?

Н.З.-М.: Я бы с удовольствием, но надо разговаривать с издателем. Мне кажется, что было бы интереснее, если бы её читали глазами. «Сёрф-сказки» — это немножко нейро-лингвистическое программирование, где я чётко знаю интонацию и чётко её выполняю. Мне хочется, чтобы они вызывали именно внутренний резонанс, как ты говоришь.
А новая книга — «Сёрфинг. Свобода быть собой» — она другая: мне бы хотелось, чтобы люди всё-таки читали слова и размышляли над написанным. Написанное часто заставляет размышлять сильнее, чем услышанное.

Г.Ш.: У тебя пару лет назад были чтения в Москве, в «Музеоне». И ты сказал тогда, что Москва — это такой город, который питается временем. А чем питается Бали?

Н.З.-М.: А он всегда сыт. Ему от людей ничего не надо. Бали — это такое место, которое само кормит. Нарезает толстыми ломтями пирог будней. Представляешь, будни сладкие? И ничего взамен не требует. Так получилось, что Москва — причём это не Москва архитектурная, не Москва старых улочек, а Москва урбанистическая, с проспектом Калинина, с бегущими из одного офиса в другой людьми, с подземными артериями под мостовой, — эта Москва требует: ей в топку постоянно нужно забрасывать уголь души. И очень часто бывает так, что многие, оказавшись в горниле, перегорают в золу, а кто-то превращается в кокс.

Г.Ш.: А что происходит с этими людьми на Бали?

Н.З.-М.: Они в ужасе и в когнитивном диссонансе, потому что они привыкли кормить, а здесь кормят их и ничего не требуют взамен. Крым такой же, кстати. Ну, мой Крым, по крайней мере. Он же сейчас как бы «наш», а есть ещё «мой».

Г.Ш.: А Крым как меняется?

Н.З.-М.: Крым не меняется уже две с половиной тысячи лет. Вот в Феодосии, моём родном городе, время можно пластами нарезать. Помнишь, раньше были пластинки на проигрыватель с иголочкой? И стояли фонотеки такие. Можно было взять пластинку, вытащить из коробки, и тебе там пела Клавдия Шульженко какая-нибудь или Вебер с «Рио-Ритой» 1928-го года. Да что угодно! И это типа было из «того» времени. А можно было поставить группу «Земляне» — она была из «этого» времени. Вот мой Крым — это примерно то же самое: ты приходишь, ставишь диск — и у тебя прошлое. Я знаю там места, где есть 12-й век, знаю, где 1-й век.

Г.Ш.: Возвращаясь к теме Москвы. Мне кажется, то, что ты говоришь про золу и про кокс, есть и в других городах, но не в такой степени.

Н.З.-М.: Оно есть там, где не дружат, а делят: это твоё, а это моё. А не так: ты возьми сегодня, потому что тебе нужнее.

Г.Ш.: Есть такая информация, что, когда европейские первооткрыватели пришли в Латинскую Америку, туземцы не могли увидеть корабли. Вообще. Есть документы, подтверждающие тот факт, что корабли замечал только шаман — то есть человек за переделами стереотипов. Он объяснял всем остальным, как они выглядят, и только через какое-то время они тоже начинали видеть в море суда. Есть ли что-то, что в упор не может разглядеть городской человек, весь в коксе и угле, который прилетает на Бали заниматься сёрфингом?

Н.З.-М.: Я говорил, что нужно посмотреть в воду и увидеть своё отражение в ней, — чтобы кататься на доске и избегать страхов, поговорив со своим отражением. Так вот они себя не видят. И в этом вся беда — заставить человека увидеть себя: кому-то объяснить, что он не средний человек, кому-то, наоборот, показать, что он такой же, как и все. То есть кого-то сделать заново, а кого-то — вернуть к началу, потому что он оброс розами и орденами самомнения. Это интересно, конечно, — такие архетипы.

Г.Ш.: Вот в твоей новой книжке «Сёрфинг. Свобода быть собой»

Н.З.-М.: Как-то ты её слишком быстро прочёл. Я мог бы и не писать. Вот ты её так долго пишешь, а все так быстро читают. Это я кокетничаю.

Г.Ш.: Я твою книгу начал читать, а моя жена в это время готовила детей ко сну. Я собирался им читать диафильмы, но решил просто вслух продолжить с того места, где остановился в книге. А потом они вырубились, и я её дочитал сам про себя.

Н.З.-М.: На самом деле, очень приятно, что ты детям почитал. Для автора это большая похвала. Потому что дети — это абсолютно беспристрастный судья, самый чёткий, жёсткий, безапелляционный и очень проницательный критик.

Г.Ш.: Я написал какое-то стихотворение, естественно гениальное. Я всегда зачитываю вслух то, что пишу. И вот я стою и вслух себе читаю это стихотворение. Тут заходит София, дочка, ей тогда было года четыре. Она прислонилось к косяку, а я увидел её краем глаза и подпустил эмоций. Она так слушала внимательно, а потом говорит: «Пап, а ты зачем это написал?». Ну всё — в печку.

Г.Ш.: А если бы здесь с нами сидел пятилетний ребёнок, как бы ты ему объяснил, чем ты занимаешься в жизни?

Н.З.-М.: Это тихий ужас. Я самому себе не могу объяснить, чем я занимаюсь. Я живу.
«Я думал, чувствовал, я жил» — процитирую классика. Вот я думаю, чувствую — живу, соответственно. Перестану думать и чувствовать — буду существовать. Правда. Не буду конкретизировать профессию, но мне платят деньги за то, что я сёрфер, иногда — за то, что я книжку пишу. Что, разве у меня от этого профессия такая — «сёрфер»? Или я стал профессиональным писателем? Я вообще не понимаю, что такое профессиональный писатель. Ты же пишешь не ради того, чтобы тебе деньги дали, а потому что хочешь что-то сказать. А если тебе дают деньги — ну, слава богу. Главное, не за счёт других жить. Хотя не всегда получается. Мы — социальные существа, живём за счёт друг друга. Но важно не только брать, но и давать. И тогда нормально всё будет.

Г.Ш.: Так интересно. Когда я готовился к интервью… Мне кажется, эта мысль сначала мне в голову пришла, а потом я её прочитал в книжке: сёрф-инструкторы — это такие переводчики с океанского на человеческий. Так что вы такое переводите? То есть когда есть что переводить…

Н.З.-М.: Не когда есть что переводить, а когда есть кому, — вот тогда переводим.

Г.Ш.: С языка, где нет слов.

Н.З.-М.: Там есть чувства. Язык — это что такое? Это форма выражения чувства, верно? И форма передачи информации. Есть чувства, есть информация — вот это мы и переводим. И не обязательно на язык слов, но и на язык ощущений. Инструктор нужен вовсе не для того, чтобы отвечать на вопросы, — он нужен, чтобы помогать их формулировать. И у человека, который действительно хочет научиться сёрфить, сёрфинг станет полноценным тогда, когда он сформулирует вопрос и задаст его. Бывают люди, которым я как инструктор ничего не могу дать. Я тогда предлагаю им пойти к кому-то другому.

Г.Ш.: Они идут?

Н.З.-М.: Иногда и школу меняют. Я по-разному умею сказать. Пришёл человек, деньги занёс и хочет, чтобы ему быстро продали его двенадцать волн. Но они же не продаются. Люди приходят и уходят, но, пока они со мной, они все мгновения проживают. Иногда только тогда они и живут. Кто-то, правда, жил и до этого.

Г.Ш.: Есть такие?

Н.З.-М.: Да! И живут дальше.

Г.Ш.: А кого больше?

Н.З.-М.: Первых, к сожалению. Когда мы с тобой говорили о Москве, я сказал, что появилось больше молодых людей с блеском в глазах. Это как раз те, которые просто живут. И это здорово! Живые вышли на улицы. А тех зомби, которые брели за значком доллара, стало меньше.

Г.Ш.: Мы до записи говорили про страх, про сёрфера, который учит быть бесстрашным, но при этом боится публичных выступлений. Но если по-честному: есть что-то в жизни, чего ты боишься?

Н.З.-М.: Есть, наверняка, но мне сложно сказать. Это как спросить, какой вы цвет любите. И сейчас я не могу ответить на твой вопрос не потому, что я такой бесстрашный, а потому что мне надо с этим столкнуться, чтобы понять.

Г.Ш.: А что такое для тебя смелость? Человек должен быть смелым? Сёрфинг — про смелость?

Н.З.-М.: Сёрфинг — про как можно меньшее приложение усилий, про гармонию. Единственная смелость, которая необходима, — это смелость быть собой. И всё.

Г.Ш.: А для этого нужно много смелости?

Н.З.-М.: Многим — да, даже большинству. Признаться себе в себе. Признаться себе в каких-то своих недостатках — это же требует определённой смелости.

Г.Ш.: Мне вот сейчас вспомнилась книжка «Пять сожалений на смертном одре», её написала австралийская медсестра, которая работала в хосписе. И вот сожаление номер один — недостаточно смелости, чтобы быть собой.

Н.З.-М.: Ну вот да, прожить себя, признаться себе в чём-то. Я боюсь, что у меня так иногда не получается. Надо же быть откровенным с собой. Себя не обманешь. Вот бабулю с улицы можно обмануть, а себя нет.

Г.Ш.: Ты говорил, сёрфинг — это про гармонию, про то, чтобы быть в моменте.

Н.З.-М.: Да, жить сегодня: вот прямо сейчас хорошо.

Г.Ш.: А ты вообще думаешь о будущем?

Н.З.-М.: Ну конечно. Я не могу сказать, что я ангел небесный. Конечно, думаю. У меня же дети есть. И «отсель грозить мы будем шведу», которое я наблюдаю бесконечно по телевизору, меня тоже напрягает. Я же часть этой культуры, несмотря на то, что физически живу где-то в другом месте. Моя национальность — русский язык. Пусть не кровь, но русский язык. Но я стараюсь делать так, чтобы моё настоящее, которое не что иное, как причина моего будущего, было нормальным. А от нормальных причин родятся только нормальные следствия. Вот и весь сказ. Меня в Новосибирске спрашивали всё время: а как быть счастливым? И я всё время так отвечаю. Не все приемлют, потому что у нас, видимо, расходятся представления о счастье. Быть собой и иметь чужое — это разные вещи. Меня, наверное, в тот момент спрашивали о том, как поиметь побольше чужого, а не как побыть собой.

Г.Ш.: Да, наверное поэтому так много книжек про то, как достичь каких-то целей, про целеполагание.

Н.З.-М.: Причём они эфемерные. Ты же понимаешь, что эти книжки не только объясняют, как достичь цели, — они эту цель формируют, прежде всего. И вот тебе 25 тысяч страниц о том, как стать королём. Ты же видишь сначала обложку и думаешь: блин, точно, я ж не король! Быстрее подать сюда мне эту книгу!

Г.Ш.: И тогда возникает неудовлетворённость настоящим. А вообще, нужна цель в жизни? Вот когда говорят, что человек целеустремлённый, это же расценивается как добродетель.

Н.З.-М.: Добродетель, безусловно. Только надо понять, к чему он стремится. Вот можно я тоже вопрос задам? Ты к чему стремишься? У тебя какая цель?

Г.Ш.: Хороший вопрос.

Н.З.-М.: Вопрос, конечно, интересный. Я бы сказал, очень хороший вопрос. Ну?

Г.Ш.: Моя цель сейчас перевёрнутая: она не во вне — она внутри.

Н.З.-М.: Ну и всё. Но это может быть целью? Ты понимаешь, какой ужас? То есть ты хочешь быть собой, так получается?

Г.Ш.: И быть в моменте.

Н.З.-М.: Так быть собой — это и значит быть в моменте. Наслаждаться тем, что сейчас здорово: вон там дикий виноград на ветру — до чего ж красиво! — и мы тут сидим на это смотрим, оба сытые и уверенные, что с детьми всё в порядке.

Г.Ш.: Примерно так.

Н.З.-М.: Ну это же здорово! Всё у нас сейчас хорошо. Только это не цель. Это твоё право. Дело в том, что сейчас право быть собой, с которым ты родился, стало привилегией немногих. Потому что все хотят быть королями, но они забыли, что у них есть одно однозначное право — внутренняя свобода, свобода быть собой. И поэтому даже не называй это целью — это не цель, а само собой разумеющееся. А вот в чём цель тогда?

Г.Ш.: Когда я на себя примеряю вот эти королевские цели, мне некомфортно, мне становится грустно.

Н.З.-М.: Вот видишь, как ты здорово ответил на свой же вопрос: нет никакой цели. Вот сейчас я не хочу писать книжку — у меня нет цели её написать. А завтра захочу — у меня появится цель. Всё.

Г.Ш.: Скажи, за что тебя люди чаще всего благодарят? Вот они говорят «спасибо»…

Н.З.-М.: Ну и всё.

Г.Ш.: А за что?

Н.З.-М.: Да я дальше не слушаю.

Г.Ш.: А за что ты благодаришь?

Н.З.-М.: Да так же. За всё.

Г.Ш.: Но тебя за сёрфинг благодарят или за что-то ещё?

Н.З.-М.: За то, что я говорю, что сёрфинг — это не только когда ты ноги на доску поставил и поехал. Я надеюсь, по крайней мере, что за это.

Г.Ш.: А есть что-то такое, что ты не успеваешь делать? Ты, может, и хотел бы, но времени в твоей жизни на это сейчас нет.

Н.З.-М.: Ну да, конечно. Не то чтобы времени не находится. Иногда его переизбыток, а иногда его не хватает. Потому что цели же, как мы говорили, всё время вырастают в моменте, в сегодня. Иногда мне не хватает времени что-то написать, иногда не хватает времени и даже желания с Софией куда-то пойти погулять лишний раз. Потому что если сейчас не напишу, то и потом не напишу. Это какие-то обычные вещи.

Г.Ш.: А как она к этому относится? Она уже понимает, что если папа пишет, то надо…

Н.З.-М.: Надо залезть на него и поскакать на нём. А когда папа спит — взять руками открыть ему глаза и спросить «ты спишь?», потом закрыть обратно.

Г.Ш.: Вот самое главное недопонимание: дети живут сейчас. Нам надо выйти из автобуса на остановке, а они говорят: «Погоди, я вот прямо сейчас танцую, потому что песня любимая по радио играет». А нам сейчас надо поспать, потому что потом мы будем какими-то делами заниматься.

Н.З.-М.: Да, они ещё не знают, что будет завтра. У них-то ещё вчера… не было.

(Visited 790 times, 1 visits today)
4